Новая субстанциализация злая и ее антигуманный содержание

Главная - Культура - Новая субстанциализация злая и ее антигуманный содержание

Известно, что на становление внутреннего ядра фашистской идеологии определенное влияние справили запертые, тайные общества, распространенные в Европе еще из второй половины XIX ст. Член такого общества, которое йменувалося «Золотой рассвет», валлийський писатель Артур Мейчен (1863-1947) изложил в одной из своих книг теорию Зла, чрезвычайно тесно связанную, как отмечают французские исследователи Л. Повель и Ж. Берж'е, с «тайной историей нацизма». Сущность этой теории заключается в утверждении принципиальной равноценности добра и злая в абсолютных их измерениях. Как существуют большие святые, подвижники Добра, так же есть и большие грешники, сознательные или несознательные носители Зла из прописной буквы. Большой грешник - персонаж даже более редчайший, чем большой святой, ведь если святость сверхъестественная, то Зло - противоестественное, это «покушение на экстаз», не присущий природе человека как такой. (Следует вспомнить в этом связи, которая еще Нинше писал о редкости зла и конечну потребности его беречь. ) При этом между Злом и Грехом из прописной буквы и их повседневными двойниками разность, как делает замечание Мейчен, не меньшая, чем между гениальной поэмой и азбукой. Наибольший грешник, который портит бытие как такое и поднимает духовный порядок в мире, не только может не быть убийцей, вором и т.п., а и способен ощущать сразу ко всем этим проявлениям тривиального, повседневного злая, даже за всю свою жизнь не сделать ни одного непорядочного поступка. И что, наверное, важнейшее: поскольку большое Зло представляет собой духовное напряжение, непосильное для человеческого сознания, оно способное «выскальзывать» из поля этого сознания: человек может быть бесконечно, страхитливо злой, даже не подозревая этого5. Нет сомнения, что Гитлер в того или другой способ испытал влияние подобной гиперромантической абсолютизации зла, и вдобавок и в самом себе он явным образом ощущал склонность совершать плохо ради самого же злого. На этому психологическому и екзистенцийному тли амбиции национального фюрера, усиленные непомерной конфронта-цийнистю, очевидно, и порождали у него особый, родственный с самопреодолением, пафос борьбы со Взлом, уничтожение Зла - точнее, того, что ему казалось Взлом, имело не всемогущим. Как делал замечание из этого

привода один исследователь, Гитлер в XX ст. навязывает миру манихейську войну, войну на уничтожение. Конечно, на затруднительные ситуации, подобный той, в которой оказался немецкий народ после первой мировой войны, или же той, которую мы переживаем ныне, можно реагировать по-разному. Можно прокладывать нелегкие пути подъема экономики, налаживать путем взаимных уступок отношения с соседями, отвечать отказом себе в чем-то сегодня ради ожидаемых в будущем достояний. Все это, однако, не дает мгновенных результатов, не «зажигает» массы, не образовывает ореолу общей любви вокруг народного фюрера. А можно отнестись к делу проще — найти видимого врага, «виновного» в том, что до сих пор дела шли так скверно, и уверенно указать на него возбужденному, обезумевшему от нетерплячки толпы: «Вот он!» И тем самым кардинально «решить» для себя философсько-етичну проблему субстанциальности зла. Ведь что означает субстанцийне понимание зла на практике? Во-первых, это означает удостоверить, воплотить зло в оскорблении какой-то ощутимой, имеющееся присутствующей реальности, с которой человек в принципе сталкивается не намного реже, чем со взлом вообще*. Во-вторых, поскольку зло — категория духовная и свидомисна, искомая реальность обязательно должна быть наделена сознанием. В-третьих, это сознание должна включать в себя возможность выбора, именно для того, чтобы можно было твердить не о ее несчастье, а о ее вине. И в-четвертых, в конце концов, несмотря на эту постулированную свободу выбора, данное сознание из самого начала, за самой своей природой (субстанцией!) должны выглядеть какой-то порочной, «черной», непоправимое вредной во всех своих выборах и проявлениях. А для уверенности в этом — по крайней мере чужой, «странной» для массы обывателей, которой на нее указывают как на носителя Зла. Знакомой — но странной, чужой. Проведенная «дедукция» не оставляет сомнений в потому, что объектом, наиболее «пригодным» для олицетворения метафизической субстанции Зла, при современных условиях возникает не что другое, как определенная группа людей, которая характеризуется ярко обозначенным отличием, «странной» с* Чрезвычайно интересные попытки физически вообразить себе подобную «субстанцию» («общину зла») описывает уже блаженный Августин, упоминая манихейськи вкус своей юности° точки зрения окружения, -отличием этнической, социальной, культурной или же какой-то другой. При этом члены подобной группы могут, конечно, ни сном ни духом не ведать, что они являются носителями мирового Зла; но же - вспомним Мейчена! - человек способен репрезентовать абсолютное самосознательное Зло, даже не подозревая этого. . . И вот мы видим, что «манихейська борьба со Взлом», разрешимая в XX ст. фашистами и большевиками, шовинистами и ура-патриотами, религиозными фундамен-талистами и т.п., главным образом и сводилась не к чему другого, как к уничтожению и репрессиям против определенных «див^--их» групп людей, в которых усматривали очередных носителей Зла - евреев, армянин, цыган, христиан, мусульман, буржуев, дворян, интеллигентов, попив и т. д. и т.п. И все это, конечно ж, совершалось ради «окончательной победы Добра», утвердить которое буцимто невозможно без кровавой гекатомбы. Наличие этой трагической закономерности побуждает к внимательности: видим так как, что подобные представления и расположения духа не исчерпаны и сегодня. Что вызвало утверждение в духовно-моральном климате новейших времен подобного субстанциализму злая? Очевидно, здесь следует учитывать соединение целого ряда факторов: криза традиционного религиозного мировоззрения и просветительской идеологии XVIII-XIX ст. , переоценку либерально-гуманистической системы ценностей, культурный нигилизм и ощущения залишености Бог, страдание, пережитые человечеством на протяжении последнего столетия, и предельную неуверенность нынешней ситуации, нарастание экологических проблем и осознание того, что человечество именно поставило себя на край гибели. Все эти, а возможно, еще и некоторые другие факторы, взаимно накладаючися, и порождают у современного человека, в отличие от ее исторических предшественников, жуткое ощущение существования в горизонте Зла. Перечисленные выше обстоятельства, к которым можно было бы прибавить и бодлеривськи «цветы Зла», что стали флагом всего декаданса, и неуклонный рост заинтересованности феноменом человеческой жестокости, и много другого, показывают, как шаг за шагом формировался этот горизонт новейшей европейской культуры, аж пока не стал ее бесспорным признаком. Конечно, к этой культурно-исторической данности существования в горизонте Зла можно относиться по-разному. Можно, собрав все свое мужество, решительно противостоять злую к последней вспышке сознания. Можно,призвичайвшися к могуществу зла, попробовать и себе полакомиться за его средство. А можно воплотить свои невыразительные тревоги и ожидание на хуже, свое недовольство бытием в конкретный образ ближнего своего, создав таким образом еще один «образ Врага», которых и без того не браковало в XX ст. , расположенному к «охотам на ведьм» и раскрытие всяческих «заговоров». Дополняя рассмотренный субстанциализм злая, опыт и сознание XX ст. утверждают еще один влиятельный образ последнего - т.н. «банальное зло». Только что употребленное словосочетание вошло в широкое обращение после появления 1963 p. книги выдающейся представительницы современной политической философии Анны Арендт «Ейхман в Иерусалиме. Отчет о банальности зла»7. Сенсационный судебный процесс над Адольфом Ейхманом, шефом еврейского отдела гестапо, побуждал Г. Арендт к раздумьям о природе человеческой жестокости в и массированному, фактическому-фактическом-повседневно-фактическому прояви, по-своему не менее парадоксальному, ниж те черные вспышки демонизма, о которых шло вище. Прослеживая психологию палача, на руках которого кровь миллионов жертв, Г. Арендт делает замечание: «Ейхман не був. . . Макбетом, и ничто не могло бы быть дальнейшим от его намерений, чем стремление, вместе из Ричардом III, «утвердить в злодействе. . . » Он просто, сказать бы, никогда не сознавал, что он делает». Именно этот «недостаток воображения» и разрешил в конце концов Ейхманови сыграть свою фатальную роль8. Как отмечалось, выдвинутая Г. Арендт идея «банальности зла» стала популярной. Психологически не вызывает сомнений, которая огромная масса зла в течение последнего столетия совершалась людьми без совести, воображения, ба даже настоящей ненависти - тупыми исполнителями, которых «надышали» разве что карьеристические соображения и страх перед начальством. В те же года, что и Г. Арендт, известный польский писатель-фантаст Станислав Лемм в своей критике романа Т. Манна «Доктор Фаустус» осуждал склонность демонизувати преступления нацизма, «розгледити черты -хотя бы адской - величия в бессмыслице, единый предмет гордости которой - число жертв» . Все же очевидно, что «банальное», приземленное зло, о котором речь идет в Г. Арендт и Ст. Лемма, зло, которое перенимает повсякдення человеческой неволи, зло клеветников, пристосуванцив, трусливых и добросовестных катюг совсем не является чем-то несовместимым с обрисованной выше новейшей субстанциализациею Злая как такого. Наоборот, оно закономерно ее дополняет, ведь для человеконенавистнических идей нужны надежные исполнители, нужный конвейер уничтожения, конвейер смерти! В свете новейшей истории человечества целиком логическим выглядит предположение, что самое существование в упомянутому «горизонте Зла» в конце концов и делает для нас реальное окружающее зло - банальностью. Итак как бы там не было, чем более скорое современное человечество найдет в себе силы, решительность и исторические возможности оставить этот «горизонт Зла» позади ради новых, оптимистичниших горизонтов, - тем лучше. И неоперенное-